Консул
Сделать домашней страницей Написать нам

 

Точка зрения
«МЕНЕ. ТЕКЕЛ. ФАРЕС»

Штурм вашингтонского Капитолия 7 января 2021 года удивительно похож на захват гонконгского Законодательного собрания 1 июля 2019 года. Вот многотысячная толпа демонстрантов спокойно движется мимо слабо охраняемого здания. Вот неожиданно вперед устремляется штурмовая группа, отбрасывает служителей безопасности, врывается в вестибюль, проникает в кабинеты и устраивается там по-хозяйски. Люди в черных майках в Гонконге и в звериных шкурах в Вашингтоне только на первый взгляд смотрятся как эталон анархии. Словно по чьей-то команде они быстро собирают силы в наступлении, сплачиваются для удержания фронта, а затем организованно отступают. Качественная съемка обеспечивает мировые СМИ эффектными кадрами погромщиков в креслах ключевых законодателей, надписей на стенах, разбитой оргтехники.

Израильская проза

Сегодня мы представляем нашим читателям переводы небольших прозаических текстов, принадлежащих перу двух известных израильских писателей.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

ШМУЭЛЬ ИОСЕФ АГНОН

Перевод с иврита и комментарии:
Семен Якерсон

Был канун субботы 1. Отца в городе не было. Он уехал в другой город по делам, а меня оставил сторожить лавку. Остался я в лавке один, будто и впрямь сторож. Когда бóльшая часть дня миновала, я сказал себе: «Пора запирать лавку, и впрямь запру-ка я лавку, пойду домой, сменю одежду и отправлюсь в молельный дом».
Достал я из укромного места ключи и вышел запереть лавку. Подошли три монаха 2 с непокрытыми головами, в сандалиях и тяжелых черных одеждах и сказали: «Мы хотим поговорить». 

Подумал я про себя, что если по торговым делам они пришли, то уже сумерки, скоро наступит суббота — и время это вовсе не подходит для торговли, если же ради беседы они пришли, то в канун субботы я им не собеседник.
Увидели они, что я медлю с ответом, и улыбнулись.
Сказал один из них: «Не бойся, мы пришли не для того, чтобы задерживать тебя, ведь тебе надо идти в синагогу».
А товарищ его добавил: «Посмотри на небо3, и увидишь, что солнце еще не зашло и времени у нас довольно».
Третий же кивнул в знак согласия и повторил те же слова. Не то повторил их в точности, не то чуть изменив.
Я запер лавку и пошел с ними.

Так получилось, что мы оказались около нашего дома.
Поднял один из монахов левую руку и спросил: «Не тут ли твой дом?»
Подтвердил его товарищ: «Тут его дом».
Третий же добавил: «Конечно, тут его дом, тут дом его». И с этими словами тремя перстами указал на дом моего отца.
Я сказал им: «Если хотите, мы можем войти».
Они закивали согласно: «С твоего позволения».
У дома отца моего было два входа. Один с улицы, на которой располагалась лавка, а другой с переулка, в котором была молельня4. В обычные дни оба входа были открыты, но в канун субботы, с наступлением сумерек, закрывали вход, выходивший на улицу, оставляя открытым тот, что вел к молельне. Мы прошли всю улицу, спустились вниз и обошли дом с обратной стороны.
Я открыл дверь и ввел монахов в гостиную, усадил их на стулья, которые стояли близ стола, уже накрытого к субботней трапезе.
Они расселись, и их длинные сутаны укрыли сандалии и упали на ковер, который постелила мать в честь субботы, ибо был у нее обычай в честь субботы стелить ковер.
И так сели они. Самый старший из них, тучный человек, сел во главе стола, а два его товарища — по бокам от него: один, тощий и длинный, с редкими волосами и приметным синяком на голове — в том месте, которое монахи обычно выбривают, а второй — без каких-либо особенностей, кроме неприятно большого кадыка. А я, где сидел я? Не сидел, но стоял. И это, собственно, понятно. Тот, в чей дом пришли, а время поджимает, — стоит, не сидит.
Они заговорили, я же молчал. Но когда они спросили про две субботние свечи, стоящие на столе: «Вас ведь трое, ты, твой отец и твоя мать, так почему же твоя мать не зажигает свечу и за сына?» — я ответил им, что мама завела такой обычай с первой субботы после свадьбы, с той поры в обычае у нее зажигать лишь две свечи.
Они стали высказывать различные суждения о свечах.
Я сказал им: «Ваши суждения неверны: одна свеча для Писания, и одна для Предания5, которые едины, как и свечи субботние, называемые «субботняя свеча». Но вижу я, что прекрасно вы разбираетесь в наших обычаях».
Они заулыбались, но улыбки умерли в складках кожи.
Тот, которого я назвал третьим, сказал: «Нет ничего удивительного в том, что мы хорошо знаем еврейские обычаи, ведь мы принадлежим к ордену…»
Мне показалось, что он назвался доминиканцем, но поскольку у доминиканцев не принято вне службы ходить в монашеской одежде, а они были одеты в сутаны, то, возможно, он назвал имя другого ордена, просто кадык сглотнул сказанное.
Из-за беседы я отвлекся и перестал следить за временем, забыв, что человеку вне службы должно готовиться к субботе, и даже попросил женщину, помогающую по дому, принести угощение.

Она принесла субботние яства, а я достал графинчик водки и поставил перед монахами.
Они ели, пили и беседовали. Поскольку я держал в уме время, то не слушал, о чем шел разговор.
Два-три раза мне казалось, что время субботы наступает, но когда я выглядывал в окно, то видел, что солнце стоит недвижимо — с той поры, как встретились мне эти монахи. Вряд ли это было наваждение: ведь я неоднократно в беседе упоминал имя Господне. Но вряд ли я и ошибался, поскольку служка еще не созывал к молитве. Все же это не могло не вызывать удивления: ведь когда пришли монахи, солнце уже шло к закату, а с тех пор они и ели, и пили, и вели беседы, однако солнце все еще стояло на прежнем месте, да и часы будто остановились. Может, из-за встречи с монахами я не завел их на субботу, но все одно — завода наших часов было еще вполне достаточно.
Вошла мама, чтобы зажечь субботние свечи.
Монахи поднялись со своих мест, собираясь уходить.
Я вышел, дабы проводить их.
Вдруг один из них с неожиданной силой толкнул меня.
Я впал в совершеннейшую растерянность.
После всего того уважения, которое я оказал монахам, один из них так поступил со мной, а товарищи его все видели и не попеняли ему за это.
Я не стал возвращаться, чтобы мама не увидела, что приключилось со мной, но и в молитвенный дом не пошел тоже. Ведь прикосновение руки злосчастного монаха осквернило меня, и пока бы я спешил очиститься, молитва бы уже закончилась.
Я стоял в нерешительности, не двигаясь ни туда и ни сюда.
Подошли два молодых послушника и спросили меня: «Куда пошли Отцы?»
Я выслушал их и оцепенел: и этих людей они называют «Отцы»? И покуда я приходил в себя, один из послушников прямо на глазах моих исчез, а товарищ его остался.
Я стоял, испуганный и недоумевающий, а он стоял, как будто не произошло ничего особенного.
Я оглядел послушника внимательно и увидел, что он очень молод и ростом с подростка. Глаза — черные, и если бы не запрещающая заповедь «не щади их и не будь к ним благосклонен»6, я бы сказал, весьма красивые и милые, и кожа на лице гладкая, без малейших признаков волос.
Он был похож на прекрасного еврейского отрока — из тех, что еще не вкусили греха, из тех, что раньше встречались во всех еврейских городках. Было в нем что-то особенное, что только добавляло прелести к его необъяснимой красоте.
Я стоял и нарочно затягивал разговор, чтобы получше рассмотреть прекрасного послушника7.
Во время беседы я положил ему руку на плечо и спросил: «Послушай, братец, а не еврей ли ты?»
Всей душой и всем телом ощутил я, как дрогнули его плечи под моей рукой, как увлажнились глаза его, когда он склонил голову, и как затрепетало сердце его.
Я с настойчивостью повторил свой вопрос: «Скажи мне, не еврей ли ты?»
Он поднял блистающие глаза и ответил: «Я еврей».
Тогда я спросил: «Коли ты еврей, то что ты делаешь у монахов?»
Он стыдливо потупился и замолчал.
Я продолжал спрашивать: «Кто ты и откуда родом?»
Он стоял заперев уста.
Тогда я приблизил свои уста к его устам, и губы мои обратились в слух.
Он снова поднял голову, и я почувствовал, как часто бьется его сердце.
Мое сердце затрепетало тоже.
Он поднял на меня свои черные, дивные глаза и посмотрел с такой любовью, с таким глубоким доверием, с такой искренней печалью, но главное — с таким огромным страданием, как человек, который сдерживается из последних сил, чтобы не высказать ненароком сокровенной тайны своего сердца.
Я терялся в догадках: что же все это такое?
Так мы простояли какое-то время, но он так и не открылся мне.
Я снова обратился к нему: «Тебе так тяжело сказать мне, откуда ты родом?»
Он прошептал мне название родного города.
Я спросил его: «Если я не ошибся, то ты из Лыковичей? 8»
Он кивнул головой.
Я сказал ему: «Если ты из Лыковичей, ты конечно знаешь лыковичевского цадика9 (тогда глав хасидских общин10 называли цадиками). Однажды в Новый год11 я молился в его молельне, когда он вел службу. И когда он дошел до гимна «И придут все, дабы служить тебе»12, мне показалось, что я слышу топот ног всех народов, что не признают Израиля и Отца их небесного. И мне почудилось, что я вижу, как они торопятся к службе. А когда он провозгласил «И познают заблудшие мудрость», я увидел как наяву, будто все они единодушно склоняются, дабы служить Господу13 Саваофу, Богу Израиля. Но о чем ты печалишься, братец?»
Послушник содрогался в рыданиях.

Я снова спросил его: «О чем плачешь ты?»
Слезы наполнили глаза его.
Смахнул он слезы и, всхлипывая, молвил: «Я дочь его, его младшая дочь, дочь старости его».
Мое сердце переполнилось нежностью и печалью, я прильнул к ее губам, и губы ее ответили мне. И сладчайшей прелести было полно это слияние. Такое на святом языке называют проникновенным поцелуем (или поцелуем в губы), и, видимо, все прочие языки именуют такой поцелуй сходным обычаем.
Что до меня, то это был первый мой поцелуй. И я почти уверен, что и для нее был первым этот поцелуй. Поцелуй девственников, в котором еще нет боли, но одно только упоение, и благословение, и жизнь, и красота, и нежность, в которых мужчина и женщина счастливо живут до глубокой старости.
Комментарии:
1 Евреи используют лунно-солнечный календарь, в котором отсчет суток начинается с захода солнца. Субботний день, являющийся важнейшим иудейским праздником, начинается в пятницу вечером после захода солнца. Соответственно, действие рассказа происходит во второй половине дня в пятницу.
2 В ориг. — кемарим («священники»), но из дальнейшего повествования становится понятно, что имеются в виду именно монахи.
3 В оригинале прямая цитата из Библии (Быт. 15 : 5), из обращения Бога к Авраму. В этом эпизоде Бог обещает бездетному Авраму потомство. В этом же отрывке трижды обыгрывается число три: Бог для подтверждения своих слов велит Авраму принести ему жертву, состоящую из трехлетней телицы, трехлетней козы и трехлетнего барана (там же, стих 9).
4 В ориг. «бейт мидраш», одна из разновидностей иудейского религиозного учреждения, которая могла совмещать функции религиозной академии и молельни одновременно. До некоторой степени сходна с мусульманским медресе.
5 В оригинале «Тора ше-би-хтав» («Письменный Закон») и «Тора ше-бе-ал пе» («Устный Закон»). Согласно иудаистической традиции, Бог передал Моисею на горе Синай весь Закон в двух частях, одна из которых была записана в книгах Пятикнижия (древнеевр. Тора), а вторая передавалась устно из поколения в поколение и была записана значительно позже, в VIII в. н. э. в Талмуде.
6 Иудаизм насчитывает 613 разрешительных и запретительных заповедей. Здесь имеется в виду 50-я заповедь из раздела запрещающих (Не щадить идолопоклонников, ибо сказано «не щади их» (Втор. 7 : 2). В бытовой практике это выражалось в запрете на восхищение внешними прелестями неевреев).
7 Ср. комментарий Раши к 13-му стиху из 9-й главы Первой кн. Самуила: « [Девицы нарочно] затягивали разговор, чтобы получше всмотреться в красоту Саулову».
8 Название городка, как это часто бывает у Агнона, вымышленное. Во всяком случае, идентифицировать его не удалось.
9 Цадик (иврит) — праведник, духовный вождь хасидской общины.
10 В ориг. употреблена аббревиатура «адмор»: наш господин, учитель и законоучитель.
11 Рош ха-Шана — еврейский Новый год, празднуется в диаспоре два дня, 1–2 тишрея (выпадает на август–сентябрь).
12 Молитва, читаемая в еврейский Новый год и День отпущения грехов (Йом ха-Киппурим).
13 В ориг. парафраз из кн. пророка Софонии 3 : 9: «Дабы служить ему единодушно».

СПРАВКА

Шмуэль Иосеф (Шай) Агнон (1887, Бучач, Австро-Венгрия — 1970, Иерусалим, Израиль) — выдающийся израильский прозаик, безусловный классик современной ивритской литературы, автор ряда романов, множества рассказов и эссе. Агнон — первый писавший на иврите и идише (причем на иврите пока единственный) писатель, удостоенный Нобелевской премии по литературе. Премию он получил в 1966 году «за глубоко оригинальное искусство повествования, навеянное еврейскими народными мотивами». Немало произведений Агнона переведены на русский. Однако рассказ «Первый поцелуй» (1963), не включенный в собрание сочинений классика, почти неизвестен даже израильской читательской аудитории. На русском языке рассказ был издан в 2006 году издательством «Петербургское востоковедение» в подарочном варианте тиражом 100 экземпляров.

 

ЖИЗНЬ КАК ПРИТЧА

(отрывок из романа)

ПИНХАС САДЕ

Перевод с иврита:
Наталья Цымбалова


Проходит день, а ночь (как Яаков, держащийся за пятку Эсава) приходит. И ночь проходит; приходит день. День и ночь. Ночь и день.
А я слушаю молчание земли. Я ступаю по улицам, которые постепенно пустеют. Я ступаю медленно, потому что молчание земли ужасает меня и как будто наливает свинцом ступни моих ног, и он тянет меня вниз, вниз. Кто сможет понять, какой тайный страх сокрыт в бытии земли — просторной, огромной, тяжелой, замкнутой, ночной, молчаливой, — земли, по которой ходят!
Я продолжаю слушать молчание земли, и даже какие-то человеческие голоса я слышу вокруг себя, но знаю я, что они всего лишь случайность. Ведь нет у них подлинной сущности. Я ступаю по ночным улицам медленно-медленно. Руки в карманах, и пальто хорошо застегнуто. Есть места, тронутые желтоватым светом фонарей; есть места, лишенные света.
Передо мной шагают пятеро парней. Куда они идут? Не знаю. Двое, что с каждой стороны, — высокие, и на них серые пальто, а средний — маленького роста и в коричневом пальто, и он похож на женщину.
А вот мужчина шагает один. Его фигура сутулая, шаги неуверенные. Он страшится вернуться в свою темную комнату, на холодные простыни.
Вот мужчина и женщина идут под руку. Женщина положила свою золотистую голову на плечо своего мужчины и тихонько напевает. Голос ее — теплый и счастливый.
Время проходит.
Время проходит, и я прохожу вместе с ним. Зачем мне беспокоиться? В то место, куда придет время, туда приду и я.
Старик — маленький, в большой шляпе — обращается ко мне и просит, чтобы я купил чего-нибудь — кажется, яблок. Он протягивает их мне в бумажном пакете и говорит мягким, умоляющим голосом:
— Очень хорошие яблоки, господин. Яблоки.
Но я… мне не для кого их покупать. Одинокий я человек, без жены и детей, без сестры. Человек, слушающий молчание земли.
Но брат и друг я всякому человеку: торговцу, нищему, путнику. Несмотря на то, что никто не понимает мой язык, несмотря на то, что голос мой — глас вопиющего в пустыне. Я уже не злюсь на это, потому что с тех пор, как я злился, прошло время, и я начал слушать молчание земли. А тот, кто слушает его, больше не будет злиться.
Поэтому брат я всем нищим духом, и когда придет царство небесное, может быть, будет позволено мне сидеть среди них.
Когда придет царство небесное, разверзнет земля свои уста и затянет песнь хвалы вместе со всеми творениями — с ветром, и солнцем, и звездами, с лошадями, травами, дождем, ангелами. Когда придет царство Всевышнего, истечет срок молчания земли.
Все же мне очень жаль, что меня не понимали. Потому что кто знает? Может быть, послан я, чтобы сказать некие слова, в которых как-то выразит себя молчание земли? Сейчас я все возвращаюсь к ней, говоря: мама, я пришел к ним от тебя и записал ясным языком то, что ты повелела мне, а они взяли написанное и завернули в него свою селедку. Я сожалею о них и о самом себе.
А земля, по своему обыкновению, будет молчать.
Трава вырастет и увянет, царства будут воздвигнуты и падут, страны будут населены и понесут потери, любови расцветут и прекратятся, женщины будут любимы и брошены, звезды загорятся и потухнут, пророков сделают святыми и убьют. А земля, по своему вечному обыкновению, будет молчать молчанием.
Сейчас полночь. Я ступаю по покинутым улицам. И я понимаю, насколько случайно то, что я ступаю по земле, вместо того, чтобы быть заключенным в глубине ее чрева. Но с каждым шагом мне кажется, что в этом месте я заключен — тяжелый, молчащий и мертвый.
Наверху, наверху парят легкие и прозрачные облака, а над ними светит луна. Нежен и красив лунный свет, но он не что иное, как свет, одолженный у солнца. И таков же свет лица любимой, и свет всего прекрасного в мире, и свет всех вещей — не что иное, как одолженный свет души.
А свет души — это не что иное, как одолженный свет Всевышнего.
Однажды ночью, когда я был в армии, на привале в поле я услышал издалека, со стороны деревни, голос коровы, которая печально мычала не переставая.
Это был единственный раз, когда мне послышалось нечто похожее на голос земли. И тогда я подумал в сердце своем: вот, даже земля ничего не знает о Всевышнем, как женщина, которая ничего не знает о своем муже. Вообще нет никого, кто знает что-то о Всевышнем.
Только из-за сердечных страданий и тоски я чувствую Его бытие. И это все.

 

И из-за небытия вещей: из-за того, что Он обязательно должен быть, поскольку ничего иного нет.

СПРАВКА

Пинхас Саде (1929, Львов, Польша — 1994, Иерусалим, Израиль) — израильский поэт и прозаик. «Жизнь как притча» — его первая книга прозы (1958). Это автобиографический роман-исповедь, основанный на размышлениях и беседах автора с самим собой и с Богом. Он стал одним из предвестников современной литературы на иврите. Поначалу она была неоднозначно принята критикой, так как шла вразрез с господствующими ценностями того времени и сионистским реализмом в литературе. Автор предстает как индивидуалист, экстраверт и нонконформист, в одиночку занимающийся познанием Бога, ставя при этом под сомнение постулаты иудаизма и проявляя симпатию к христианству и ницшеанству. Однако со временем роман стал культовым, в 60–70-е годы он оказал сильное влияние на умы молодежи. Литературный критик, поэт и публицист Менахем Бен назвал ее лучшей прозаической книгой в израильской литературе. На русский язык роман «Жизнь как притча» не переводился.