Консул
Сделать домашней страницей Написать нам

 

Точка зрения
«МЕНЕ. ТЕКЕЛ. ФАРЕС»

Штурм вашингтонского Капитолия 7 января 2021 года удивительно похож на захват гонконгского Законодательного собрания 1 июля 2019 года. Вот многотысячная толпа демонстрантов спокойно движется мимо слабо охраняемого здания. Вот неожиданно вперед устремляется штурмовая группа, отбрасывает служителей безопасности, врывается в вестибюль, проникает в кабинеты и устраивается там по-хозяйски. Люди в черных майках в Гонконге и в звериных шкурах в Вашингтоне только на первый взгляд смотрятся как эталон анархии. Словно по чьей-то команде они быстро собирают силы в наступлении, сплачиваются для удержания фронта, а затем организованно отступают. Качественная съемка обеспечивает мировые СМИ эффектными кадрами погромщиков в креслах ключевых законодателей, надписей на стенах, разбитой оргтехники.

На горе Арарат растет красный виноград. Новый рассказ Татьяны Рябининой

     

    m48 — Нас так учили «р» грассировать, когда меня в кружок французского водили: «На горре Арраррат ррастет кррасный виногррад», — Юлька с хрустом догрызла вафельный стаканчик от мороженого и об­лизала пальцы.

     — И как, выучила французский? — лениво спро­сил Антон, метким баскетбольным броском закинув смятую обертку в урну.

     — Смеешься? Мне шесть лет было. До пяти могу посчитать. Ну и это... же не манж... па сис жур. А вот про Арарат помню. Кстати, наверно, это единствен­ное, что я знаю про Армению.

     — Вообще-то Арарат в Турции,— Антон хотел по­интересоваться, в каком возрасте она обошла сто­роной географию, но сдержался — только сканда­лов сейчас не хватало, когда они уже шестой час сидят в аэропорту, а рейс на Ереван все откладывает­ся и откладывается.

     — Дааа? — поразилась Юлька и ткнула ему под нос рекламный буклет.— А это у них разве не Ара­рат на гербе?

     — Он самый. Но все равно в Турции. А был в Ар­мении когда-то.

     — Какая драма,— фыркнула Юлька.— Память об утраченном рае.

     Антон скрипнул зубами. Идея познакомить свою... кого — невесту, подругу? Да неважно, в общем, идея познакомить Юльку с ереванской родней с каждой минутой казалась ему все более сомнительной. И ведь она не против была, хотя и поворчала, что предпочла бы поехать в отпуск куда-нибудь на теплое море. И вот теперь сидит и методично выносит ему мозг — такими вот подколочками с улыбочками.

     — В тебе, Плотников Антон Иваныч, армянско­го — лопатой копать, и не накопаешь. Типичный ру­сак, откуда у тебя армянская родня взялась?

     — Я же тебе рассказывал.

     — А я не помню,— Юлька смахнула вафельные крошки с его подбородка.

     — Прабабушка моя — чистокровная армянка. Ее отец был врачом, они жили в деревне недалеко от Вана, в Турции. В пятнадцатом году, ровно сто лет назад, когда началась резня, отец погиб, а ее с матерью спря­тала соседка-турчанка, хотя саму могли за это убить. Как-то им удалось пробраться в Ван. Там армяне месяц защищали свою часть города, пока не подошла русская армия. Это ведь во время Первой мировой было. Ну а потом русские ушли и всех армян, кто мог идти, забрали с собой. Моей прапра помог русский солдат, она, говорят, очень красивая была. Ну и...

     — Ну и ясно — любовь-морковь, маленькие бастарды-полукровки...

     — Ты язык-то попридержи,— Антон отвернулся и заметил, как поморщился сидящий неподалеку жгучий брюнет, типичный южанин с носом-каплей.

     — Ах-ах, какие нежности. Пойду-ка я лучше про­гуляюсь,— Юлька вскочила, забросила на плечо сум­ку и пошла в сторону ближайшего магазина, демон­стративно вколачивая в пол каблуки.

     Антон откинулся на спинку жесткого неудобного си­дения и закрыл глаза. Иногда Юлька могла быть на­стоящей тупой стервой. Интересно, если он думает о ней так уже сейчас, когда они вместе всего год, зна­чит ли это, что перспектив у них ноль без палочки? Или это нормальная фаза отношений? Хотя вряд ли его троюродный брат Тигран (вот уж правда, близкая родня!) называет так, пусть даже про себя, свою Кнарик, он с нее пылинки сдувает, вот уже пять лет. А ведь так все волшебно начиналось. Впрочем, все всегда у всех начинается волшебно, а вот заканчивается...

     Они познакомились в прошлом году, как раз в апреле, когда Антон возвращался из Еревана. Юль­ка прилетела из Греции, их чемоданы где-то завис­ли, и они разговорились у окошка Lost & Found. Вы­глядела она потрясающе — роскошная длинноногая блондинка с прозрачно-зелеными глазами и золо­тистым загаром, и мужской организм в самом рас­цвете сил не мог не сделать стойку. Правда, потом оказалось, что характер у Юльки вовсе не ангель­ский, а «красивая, но умная» — точно не про нее, и все же пока еще Антон думал о ней «прелесть ка­кая дурочка». Впрочем, прелесть потихоньку уже на­чала сдуваться, и он много надежд возлагал на эту поездку. Наверно, наивно, но ему почему-то каза­лось, что волшебный розовый Ереван непременно их сблизит. А еще ему хотелось отвезти Юльку в свой любимый Эчмиадзин — древний Вагаршапат с его великолепным монастырем и кафедральным собо­ром IV века. И на озеро Севан, и в крепость Гарни — да много куда.

     Но, судя по всему, она просто будет стоически тер­петь, не особо стараясь скрыть, насколько велика ее жертва. И язвить — по поводу и без повода. Это ведь не модный курорт. И даже не главная торговая улица какой-нибудь евростолицы. И он будет чув­ствовать себя малышом, который показал взрослым свои карманные сокровища, а над ним посмеялись. Тигран, тетя Нуна, дядя Самвел и все остальные будут смотреть на этот цирк и так же молча удивляться. Но это при условии, что Юлька не будет пытаться его укусить при них. А то ведь языкатая сестричка Тиграна Ануш особой деликатностью не страдает, так ответит, что уши в трубочку свернутся.

     В детстве мама отвозила его в Ереван каждое лето, на все каникулы. Длинное, жаркое лето... Они с Тиграном и Ануш бродили по старому городу с утра до позднего вечера. Но больше всего он любил рас­светы, когда дома из розового туфа буквально све­тятся на солнце. Брат с сестрой еще спали, а он ухо­дил один, прихватив кусок круто посоленного вче­рашнего лаваша. А выходные, когда они все кое-как втискивались в старенькую дядину «Волгу» и ехали за город, трое детей и трое взрослых — как же без бабушки Соны. Даже когда бабушка уже почти ослеп­ла и не ходила, дядя с Тиграном бережно выносили ее из дома на руках, усаживали в машину, а потом устраивали поудобнее на складном стуле, укутав в покрывало, чтобы не продуло.

     Ни для кого не было секретом, что бабушка Сона любила Антона больше Ануш и Тиграна, хотя на самом- то деле он приходился родным внуком не ей, а ее брату Михаилу. Если бы Юлька не начала нести чушь, Антон мог бы пересказать ей все то, что много раз слышал от бабушки. Как ее собственная бабушка, красавица Мириам, так и осталась одна, до самой смерти вспоминая погибшего мужа. Как полный его тезка Антон Иванович Плотников привез ее с дочкой Лали в Ереван, нашел жилье и работу, а сам посе­лился неподалеку с сыном Федором, которого после смерти жены воспитывал один. И как Лали и Федор, дружившие с детства, выросли и поженились, едва им исполнилось по восемнадцать. У них родились Сона и Михаил, который после войны уехал в Ленин­град учиться, да так там и остался. А Сона осталась в Ереване, вышла замуж за армянина. И как бы ни по­ворачивалась жизнь, две ветви одной семьи, армян­ская и русская, всегда дружили, ездили друг к другу в гости, шумно праздновали свадьбы и рождение де­тей, вместе плакали на похоронах. И Антону вовсе не хотелось портить отношения с родней из-за дев­чонки, которая сначала говорит, а потом думает. Если вообще думает.

     Рейс отложили еще на час, Юлька как ушла, так и не возвращалась. Антон рассеянно листал брошю­ру авиакомпании. Взгляд зацепился за герб Арме­нии. «На горе Арарат растет...» — вот ведь прицепи­лось! Бабушка мечтала когда-нибудь побывать там, хотя бы рядышком. Мириам («Антошка, она не раз­решала звать себя бабушкой, только по имени, та­кая вот была!») ездила туда с мужем после свадьбы, они даже поднимались на гору, невысоко, конечно. Тогда это еще российская территория была, Россий­ской империи. Потом стала армянской ненадолго, а потом турецкой.

     «Знаешь, Антошка, турки еще возмущались: а по­чему это у вас наш Арарат на гербе. А нарком ино­странных дел, советский нарком, конечно, так ска­зал: а у вас полумесяц на флаге — разве Луна на­ходится на турецкой территории?»

     Эх, бабуля, бабуля...

     Родных бабушек Антон плохо помнил, обе умер­ли, когда он еще совсем маленьким был, поэтому настоящей обожаемой бабулей для него всегда была Сона. Как он скучал по ней зимой. Письма писал, весь год собирал маленькие подарочки. Пять лет как ее нет, а он так и не может к этому привыкнуть. Каждый раз едет и словно надеется еще раз с ней встретиться. Надеется, что она выйдет его встречать. Не такая, какая была перед смертью,— маленькая, высохшая, закутанная в пуховой платок, нет — стат­ная, крепкая, с собранными в пучок волосами, в тща­тельно наглаженном, пахнущем крепкими сладкими духами синем платье с кружевным воротничком. Выйдет, обнимет крепко-крепко, пойдем, скажет, я тебе пахлавы напекла с орехами и гаты. А какой она лаваш делала — прямо на сковородке, никогда он больше такого вкусного не ел. Тетя Нуна, Ануш и Кнарик тоже знатные кулинарки, но с бабушкой им не сравниться.

     По вечерам, когда вся семья собиралась у теле­визора, Антон часто сидел с бабушкой в ее малень­кой комнатке, где помещались только кровать, ма­ленький шкаф и кресло у окна. Он устраивался на полу рядом с креслом, иногда что-то читал вслух, но чаще бабушка рассказывала ему всякие исто­рии. Она могла забыть, что ела на завтрак, путала имена детей и внуков, но все, что происходило, как она говорила, «в советах», помнила прекрасно. А еще — рассказы своих родителей и Мириам.

     «А вот еще мне Мириам рассказывала...», — го­ворила бабушка, поглаживая его волосы сухонькой морщинистой рукой, похожей на птичью лапку. Эх, сколько же он забыл, не запомнил, воспоминания — как сухой песок сквозь пальцы. А ведь казалось, что это навсегда останется в памяти. Бабушка просила достать из шкафа фотоальбом, и они рассматрива­ли старые выцветшие снимки, пахнущие пылью. Ан­тон знал каждую фотографию в мельчайших дета­лях, но все равно каждый раз расспрашивал — а вдруг бабушка вспомнит еще что-нибудь.

     На первой странице альбома — небольшая фото­графия, приклеенная на плотный картон, совсем пожелтевшая. Надо будет отдать ее на реставрацию, в конце-то концов. Мириам и ее муж, прапрадедуш­ка Сурен. 1910 год, сразу же после свадьбы. Как только Мириам смогла сберечь ее, когда пробира­лась с четырехлетней дочкой в Ван, ночью, прячась по кустам и канавам от головорезов Джевдет-бея? Она рассказывала внучке, что была очень счастли­ва с мужем, и хотя прапрадед Антон любил ее и всю жизнь помогал чем мог, так и не смогла ответить на его чувства. Пять лет — всего пять лет Мириам и Сурен были вместе. Они могли остаться в Ване, где у Сурена была практика, но все-таки поехали в село, где нужен был врач.

     Его убили на глазах жены и дочери — как и ты­сячи других. В те апрельские дни, сто лет назад, толь­ко в окрестностях Вана погибло больше 50 тысяч человек. А сколько всего, за все годы армянского геноцида,— до сих пор точно неизвестно.

     «Антошка, Мириам рассказывала, что трупы были везде. Она шла и натыкалась на трупы, пряталась в канавах — и там тоже были трупы. Она рассказы­вала и плакала. Много раз рассказывала — и каж­дый раз плакала. Она умерла в 65-м и тоже в апре­ле — ровно через полвека. А через два года на Цицернакаберде построили мемориал. Ей бы по­нравилось. Ведь, ты знаешь, об этом тогда стара­лись не говорить — о резне. Мол, погибли люди во время Первой мировой, что поделаешь — вой­на. А в 65-м прошли демонстрации — ведь еще живы были те, кто помнили, кто потерял близких или сам чудом уцелел. И даже мама моя помнила, как они бежали ночью по полям. Ты можешь себе предста­вить, что такое могло произойти, что такой памят­ник мог появиться — в то время! Да ну, где ты там можешь представить!»

     Два года назад один журнал заказал ему цикл статей о Турции, и Антон основательно поездил по стране. Когда писал о Ноевом ковчеге, побывал у Арарата. Привез оттуда камешек и потом положил на бабушкину могилу. А перед самым отъездом из Турции заехал в Ван, довольно большой город. Побывал на руинах армянского квартала Кахакамедж и на месте захоронения. Жалел, что уже не сможет рассказать об этом бабушке...

     Объявили регистрацию на рейс. Он набрал Юль­кин номер раз, другой — недоступно. Подкатил ее чемодан к стойке, объяснил ситуацию. «Мы, конеч­но, можем по радио объявить,— пожала плечами девушка,— но, может, она просто раздумала лететь? Оставьте чемодан здесь. Если не придет — сдадим в бюро находок, а вы перезвоните ей потом, скаже­те, где забрать».

     До самого выхода на посадку Антон всматривал­ся в людской поток, снова и снова пытался дозво­ниться и уже не знал, действительно ли хочет этого. С каждым «абонент временно недоступен...» словно камешек падал с его плеч.

     «А ты знаешь, Антошка, она ведь не придет,— как наяву услышал он голос бабушки Соны.— Плюнь! За­чем тебе девушка, которая не любит пахлаву и не зна­ет, где находится Арарат? И вообще, скажу тебе по се­крету, на горе Арарат растет красный виноград!..».